Огласительные беседы

Мы в соцсетях


Сейчас на сайте
Сейчас 48 гостей онлайн
Помощь храму

PostHeaderIcon Тихий Свет Христова Рождества

Никогда так сильно не ощущаются в душе моей впечатления детства, никогда так явственно не переносится воображение в отдаленное, цветущее время моей молодости, как в дни великих праздников Рождества Христова и святой Пасхи. Это праздники, по преимуществу, детские, и на них как будто исполняется сила слов Христовых: аще не будете яко дети, не имате внити в Царствие Божие. Прочие праздники не столь доступны детскому разумению и любезны для детей более по внешней обстановке, нежели по внутреннему значению. Такова, например, Пятидесятница.

Однако же и из двух названных больших праздников дитя скорее поймет и примет простым чувством Рождество Христово. Как счастлив ребенок, которому удавалось слышать от благочестивой матери простые рассказы о Рождестве Христа Спасителя! Как счастлива и мать, которая, рассказывая святую и трогательную повесть, встречала живое любопытство и сочувствие в своем ребенке и сама слышала от него вопросы, в коих детская фантазия так любит разыгрываться, и, вдохновляясь этими вопросами, спешила передавать своему дитяти собственное благочестивое чувство. Для детского ума и для детского воображения как много привлекательного в этом рассказе!
Тихая ночь над полями палестинскими — уединенный вертеп — ясли, обставленные теми домашними животными, которые знакомы ребенку по первым впечатлениям памяти; в яслях повитый Младенец и над Ним кроткая, любящая Мать с задумчивым взором и с ясною улыбкою материнского счастья; три великолепных царя, идущих за звездою к убогому вертепу с дарами, и вдали, на поле, пастухи посреди своего стада, внимающие радостной вести ангела и таинственному хору Сил Небесных. Потом злодей Ирод, преследующий невинного Младенца; избиение младенцев в Вифлееме; потом путешествие Святого Семейства в Египет — сколько во всем этом жизни и действия, сколько интереса для ребенка!
Старая и никогда не стареющая повесть! Как она была привлекательна для детского слуха и как скоро сживалось с нею детское понятие! Оттого-то, лишь только приведешь себе на память эту простую повесть, воскресает в душе целый мир, воскресает все давно прошедшее детство с его обстановкой, со всеми лицами, окружавшими его, со всеми радостями его, возвращается в душу то же таинственное ожидание чего-то, которое всегда бывало перед праздником. Что было бы с нами, если б не было в жизни таких минут детского восторга!
Таков вечер пред Рождеством: вернулся я от всенощной и сижу дома в той же комнате, в которой прошло все мое детство; на том же месте, где стояла колыбель моя, потом моя детская постелька, стоит теперь мое кресло перед письменным столом. Вот окно, у которого сиживала старуха няня и уговаривала ложиться спать, тогда как спать не хотелось, потому что в душе было волненье — ожидание чего-то радостного, чего-то торжественного наутро. То не было ожидание подарков, нет. Чуялось душе, что завтра будет день необыкновенный, светлый, радостный и что-то великое совершаться будет. Бывало, ляжешь, а колокол разбудит тебя перед заутреней, и няня, вставшая, чтобы идти в церковь, опять должна уговаривать ребенка, чтоб заснул.
Боже! Это же ожидание детских дней ощущаю я в себе и теперь... Как все во мне тихо, как все во мне торжественно! Как все во мне дышит чувством прежних лет, и с какою духовною алчностью ожидаю я торжественного утра. Это чувство — драгоценнейший дар неба, посылаемый среди мирского шума и суеты взрослым людям, чтобы они живо вспомнили то время, когда были детьми, следовательно, были ближе к Богу и непосредственнее, чем когда-либо, принимали от Него жизнь, свет, день, пищу, радость, любовь и все, чем красен для человека мир Божий.
Но это ожиданье радости великой и великого торжества наутрие у ребенка никогда не обманывалось. У ребенка минута ожиданья так сливалась с минутою наслаждения и удовлетворенья, что не было возможности уловить переход или середину. Ребенок просыпался утром и непременно находил то, о чем думал вечером, встречал наяву то, о чем говорили ему детские сны: существенность для ребенка не то же ли, что сон? сон его не то же ли, что существенность? Ребенок утром просыпался, окруженный теми же благами жизни детской, которые бессознательно принимал каждый день, — только освещенные праздничным светом лица, его окружавшие, были вдвое веселее, ласки живее, игры одушевленнее. Чего же более для ребенка? Ребенок не жалел наутро о том, чего ожидал вечером: как было бессознательно вчерашнее ожиданье, так и утреннее наслажденье было бессознательно — не было место рефлексии, анализу и сравнению. Вчерашняя мечта была так похожа на нынешнюю действительность, нынешняя действительность так соответствовала вчерашней мечте, что мечту нельзя было назвать мечтою, и действительность не нужно было противополагать ей.
Не всегда так бывает со взрослым, но жаль того, у кого радостное ожидание праздника при наступлении праздничного утра заменяется горьким чувством пустоты и разочарования! Всякой вещи время под небесем. Детство проходит, и взрослый человек не может жить так, как жил ребенок. Для того чтобы сохранить в себе способность к живой, полной и чистой праздничной радости, взрослый человек не может довольствоваться тем непосредственным ощущением, которое свойственно ребенку: как смотрел на мир свой ребенок, так не может взрослый человек смотреть на свой мир. С тех пор как он начал расти и приходить в сознание, в душе его образовался свой мир, сложившийся в нем частию бессознательно, частию сознательно, — мир обширный, как вселенная, мир беспредельный, как вечность! Что положил туда человек, то и вынесет оттуда.
И если впечатления своей юности положил он туда, как старую вещь, не назначив ей места, не уразумев ее значения, не связав ее мыслью и духом со всем остальным запасом, собранным по житейской дороге, эти впечатления будут служить ему только блестящею игрушкой, которую можно вынуть на время для потехи, но которую надо будет потом отложить в сторону с грустью или с насмешкой. Что толку в одной игрушке для взрослого человека?
Но если в этих впечатлениях своего детства удалось человеку уловить таинственный смысл жизни и вечности, если от них на всю жизнь до последней земной черты ее светит ему свет любви и истины, если в воспоминаниях детства сердце его бьется тем же радостным биением, какое ощущает и за пределами детства во всяком стремлении к добру, красоте и истине, если в самых лучших и самых сильных порывах души своей взрослый человек узнает то же чувство, которое бессознательно зарождалось в душе в ранний период ее жизни, — в таком случае воспоминания детской радости никогда не покажутся ему одною игривою мечтою. Тогда не обманет человека и праздничное утро — в том счастливом ожидании, которое он ощущал вечером. И если вечером сияла на нем заря счастливого детства, то утро озарит его тихим светом восхода солнечного и разольет в душе его мир, любовь и надежду. Если прежде в дни Рождества Христова был он ребенком, внимательно слушавшим и бессознательно сохранившим святую повесть о Божественном Младенце в яслях, то теперь, просветленное сознанием, укрепленное верою, согретое любовью, еще живее возродится в нем детское чувство и снова, ощутив себя младенцем, обратится он всем сердцем к уединенному вертепу, к Спасителю, лежащему в яслях, — младенчески приникнуть к ним, и младенческим взором и сердцем, младенческими устами воскликнуть ко Христу, как некогда восклицал к Богу младенец Самуил: Се аз, Господи!
О великая, таинственная ночь! О светлое, торжественное утро! Если забуду тебя, если останусь равнодушен к тебе, если перестану слышать те речи и словеса, коих гласы слышатся в тебе всякой душе верующей, стало быть, я забуду свое детство, свою жизнь и самую вечность... ибо что иное вечность блаженная, как не вечная радость младенца пред лицем Божиим!

Константин Петрович Победоносцев

 
Фильм о храме